Статьи / Поэма Москва-Петушки / Творчество Ф.И.Тютчева и поэма Вен. Ерофеева "Москва - Петушки"
Творчество Ф.И.Тютчева и поэма Вен. Ерофеева "Москва - Петушки"

Среди литературных интересов Венедикта Ерофеева важное место занимала поэзия. Особенно его привлекали поэты серебряного века, а также русские классики ХIХ века. Ерофеев имел в домашней библиотеке несколько десятков томов серии "Библиотека поэта", выпущенных ленинградским отделением издательства "Советский писатель". К этим книгам он постоянно обращался, часто цитировал понравившиеся стихи. Любимые произведения, а также стихи поэтов, которых у него не было, Ерофеев записывал в тетради. Например, в одной из тетрадей 1964-1965 гг. записаны тексты 29 стихотворений Андрея Белого, 25 — Якова Полонского, 16 — Федора Сологуба, 2 — Алексея Масаинова, 3 — Игоря Северянина. Мечтой Ерофеева, к сожалению неосуществленной, было создание поэтической антологии, состоящей из любимых стихов.

И, конечно, такой тонкий знаток поэзии не мог пройти мимо творчества Ф.И. Тютчева. Поэтическое наследие Тютчева было ему хорошо знакомо. Ерофеев так хотел иметь в своем доме сборник стихов Тютчева, что украл его из библиотеки рабочего поселка Серебрянский, что в Мурманской области. Об этом он сообщил в письме жене Галине: "Да, и книжная полка, и она всё пухнет, вот неполный список свистнутого в местной биб<лиоте>ке: полное собрание стихов Тютчева <…>" (1, с.234-235). Творческая манера русского поэта восхищала Ерофеева. Об этом говорит, например, запись 1 августа 1986 года: "Вот ведь как умел начинать Фёдор Тютчев: "Святая ночь на небосклон взошла" (цитирую по неопубликованной записной книжке 1986 года). Десять стихотворений Тютчева Ерофеев включил в свою антологию русских стихов о природе. В ней каждому дню года должно было соответствовать свое стихотворение. Эту антологию Ерофеев успел подготовить на три четверти. Принцип отбора тютчевских стихов и привязывание их к определенным дням календаря — тема о тдельной статьи. Здесь же представлена попытка показать сходство или различие взглядов двух литераторов на основные, коренные вопросы, которые они затрагивали в своем творчестве, проследить влияние тютчевской поэзии на отдельные мотивы ерофеевской поэмы "Москва — Петушки".

Тютчев (1803 — 1873) и Ерофеев (1938 — 1990) принадлежат к разным векам. Но у них есть и много общего. Прежде всего бросается в глаза, что одна из важнейших тем творчества Тютчева и Ерофеева связана с христианством. Жили они в разное время и в разных условиях: Тютчев — в православной России, Ерофеев — в атеистическом Советском Союзе. Но обоих объединяло прекрасное знание Библии. В их произведениях мы найдем множество библейских цитат и образов.

В библиотеке Тютчева имелись Библия и Новый Завет. Он часто обращался к этим книгам. Сохранилось, например, начало переложения церковного песнопения "Чертог Твой вижду, Спасе мой, украшенный…", выполненное Тютчевым (2, с.276). Направляя дочери Анне Федоровне Аксаковой Новый Завет, Тютчев советует ей в трудные минуты обращаться к этой книге:

"Вот в эти-то часы с любовью
О книге сей ты вспомяни —
И всей душой, как к изголовью,
К ней припади и отдохни" (с. 208).
В стихотворении "Последний катаклизм" Тютчев писал:
"Когда пробьет последний час природы,
Состав частей разрушится земных:
Всё зримое опять покроют воды,
И Божий лик отобразится в них!" (с. 85).

Такие строки мог написать только глубоко верующий человек. Без Бога, Божьего благословения человек не может быть счастлив. В стихотворении "Когда на то нет Божьего согласья…", подаренном дочери Дарье, Тютчев напоминает ей об этом. Господь может все:

"Он милосердный, всемогущий,
Он, греющий своим лучом
И пышный цвет, на воздухе цветущий,
И чистый перл на дне морском" (с. 216).

Подобных примеров можно привести много. Поэт бережно хранил до конца своей жизни Феодоровскую икону Божией Матери, завещанную ему своим воспитателем Николаем Хлоповым (3, с.258-259).

Существует даже точка зрения, что Тютчев создал "религиозно-поэтическую формулу" России (4, с.216).

Насаждаемый в СССР атеизм привел к обратной цели в отношении Ерофеева. Он писал в записных книжках: "Я с каждым днем все больше нахожу аргументов и все больше верю в Христа. Это всесильнее остальных эволюций" (5, с.393).

Влияние Библии на Ерофеева трудно переоценить. Многие места из Священного Писания Ерофеев прекрасно знал и цитировал наизусть. Память у него была великолепная. Ерофеев говорил: "Я из нее < Библии — Е.Ш.> вытянул все, что только можно вытянуть человеческой душе, и жалею только людей, которые ее плохо знают, считаю их чрезвычайно обделенными и несчастными" ( 6).

Галина Ерофеева, вторая жена писателя, отмечала, что "религия в нем всегда была. Наверно, нельзя так говорить, но я думаю, что он подражал Христу" (7, с.89). В "Москве — Петушках" есть выстраданные слова : "Мы — дрожащие твари, а она — всесильна. Она, то есть Божья Десница, которая над всеми нами занесена и пред которой не хотят склонить головы одни кретины и проходимцы. Он непостижим уму, а следовательно, Он есть. Итак, будьте совершенны, как совершенен Отец ваш Небесный" (8, с.53).

Прекрасное знание Библии, интерес к религии не остались незамеченными. В годы учебы в Московском университете Ерофеев как-то сказал своей сестре Тамаре: "Меня соблазняют в духовную академию", т. е. ему предлагали учиться на священнослужителя.

Одной из причин исключения будущего писателя из Владимирского педагогического института имени П.И. Лебедева-Полянского было то, что в его тумбочке в общежитии обнаружили Библию. В середине 1970-х он подарил сестре Тамаре толстый том Библии, выпущенный издательством Московской патриархии в 1976 году. Эта книга и поныне хранится у нее. Ерофеевская "Благая весть" стилизована под библейский слог. "Евангелие для меня всегда было средством не прийти к чему-нибудь, а предостеречься ото всего, кроме него", — писал он (5, с.415).

Красной нитью проходят через всю поэму "Москва — Петушки" евангельские мотивы. Думается, библейские выражения запали в душу Ерофеева не только от чтения Библии, но и из русской литературы, в частности из произведений Тютчева.

Например, главный герой поэмы Веничка говорит: "Ведь вот Искупитель даже, и даже Маме своей родной, и то говорил: "Что мне до тебя?" А уж тем более мне — что мне до этих суетящихся и постылых?" (с. 19). На самом деле в письменных источниках таких слов Иисуса нет, а Веничка, видимо, имел в виду цитату из Евангелия: "Когда же Он еще говорил к народу, Матерь и братья Его стояли вне дома, желая говорить с Ним. И некто сказал Ему: вот Матерь Твоя и братья Твои стоят вне, желая говорить с Тобою. Он же сказал в ответ говорившему: кто Матерь Моя? и кто братья Мои? И, указав рукою Своею на учеников Своих, сказал: вот Матерь Моя и братья Мои; ибо, кто будет исполнять волю Отца Моего небесного, тот Мне брат, и сестра, и матерь" ( Мф, 12: 46-50).

Возможно, Веничке пришли здесь на ум созвучные строки Тютчева:

"Кто хочет миру чуждым быть,
Тот скоро будет чужд, —
Ах, людям есть кого любить,
Что им до наших нужд!
Так! что вам до меня?
Что вам беда моя?
Она лишь про меня, —
С ней не расстанусь я!" < Из "Вильгельма Мейстера" Гёте> (с. 92).
Хрестоматийные строки из "Весенней грозы":
"С горы бежит поток проворный.
В лесу не молкнет птичий гам…" (с. 77)

отразились в известных ерофеевских фразах: "Петушки — это место, где не умолкают птицы ни днем, ни ночью <…> (с. 38) и "В Петушках <…> птичье пение не молкнет" (с. 44). А общий источник этих фраз "Книга пророка Исаии": "На стенах твоих, Иерусалим, Я поставил сторожей, которые не будут умолкать ни днем, ни ночью. О, вы, напоминающие о Господе! не умолкайте…" (Ис, 62:6).

Иногда в поэме Ерофеева встречаются и прямые заимствования тютчевских слов. Достаточно сопоставить, например, строки из стихотворения Тютчева "Эти бедные селенья":

"Удрученный ношей крестной,
Всю тебя, земля родная,
В рабском виде Царь Небесный
Исходил, благославляя" (с. 191)

и строки из поэмы "Москва — Петушки": "А если Он никогда моей земли не покидал, если всю ее исходил босой и в рабском виде, — Он это место <Красную площадь в Москве — Е.Ш.> обогнул и прошел стороной" (с. 117). Тютчев взял данный образ Царя Небесного из "Послания к филиппийцам": "Он, будучи образом Божиим, не почитал хищением быть равным Богу; но уничижил Себя Самого, приняв образ раба, сделавшись подобным человекам и по виду став как человек" (Филип, 2: 6-7), а Ерофеев в своем произведении использовал уже тютчевские строки.

Слово "кимвалы", обозначающее древний музыкальный инструмент в виде двух металлических тарелок, редко можно встретить в наши дни в литературе. Ерофеев дважды употребляет это слово в поэме: "Гремели бубны и кимвалы…" (с. 109), "А кимвалы продолжали бряцать, а бубны гремели" (с. 110). Библейские кимвалы (1 Пар, 16:5; 1 Кор, 13:1; Неем, 12:27) предвещают близкую гибель Венички. Кимвалы звучат и у Тютчева: "Вкруг меня, как кимвалы, звучали скалы…" ("Сон на море", с. 106). Есть у него и бубны: "Дети пели, в бубны били…" ("Как порою светлый месяц…" (Из Гейне), с. 68).

Тютчевские строки из стихотворения "О вещая душа моя…":
"Пускай страдальческую грудь
Волнуют страсти роковые —
Душа готова, как Мария,
К ногам Христа навек прильнуть" (с.192)

очень близки по смыслу ерофеевским строкам: "И если я когда-нибудь умру — а я очень скоро умру, я знаю, — умру, так и не приняв этого мира, постигнув его вблизи и издали, снаружи и изнутри постигнув, но не приняв, — умру, и Он меня спросит: "Хорошо ли было тебе там? Плохо ли тебе было?" — я буду молчать, опущу глаза и буду молчать, и эта немота знакома всем, кто знает исход многодневного и тяжелого похмелья. <…> "Почему же ты молчишь?" — спросит меня Господь, весь в синих молниях. Ну что я ему отвечу? Так и буду: молчать, молчать…" (с.113).

И Тютчев, и Ерофеев любили свою родину и не мыслили своей жизни без нее. Тютчев много размышлял о судьбе России, ее исторических путях. Он видел Россию во главе всех славянских стран. О России он пишет в ряде стихотворений: "Русская география", "Умом Россию не понять…", "Рассвет" и других, трактате "Россия и Запад". Даже в прозе Тютчев поэтически описывает родные места: "Мне хочется думать, что тот же самый свет заливает в настоящую минуту Овстуг, золотя увядшие листья на деревьях и блестящую грязь тропинок" (9, с.312). Многие литературоведы часто цитируют слова Тютчева о "местах немилых, хоть и родных". Например, Юрий Лотман отмечал, что И.С. Аксаков "не мог скрыть отчужденности Тютчева-человека от мира русской деревни" (10, с.579). Это же подчеркивал и Владимир Соловьев (11, с.118). Лотман, видимо, имел ввиду слова Аксакова: "Напротив того, русская природа, русская деревня не обладали для него живой притягательной силой, хотя он понимал и высоко ценил их, так сказать, внутреннюю, духовную красоту. Он да же в течение двух недель не в состоянии был переносить пребывание в русской деревенской глуши, например, в своем родовом поместье Брянского уезда <…>"(12, с.305). Дело в том, что Тютчев не мог жить без общения с образованными людьми, без новых газет и книг, потому и стремился в большие города. А сердце его принадлежало России. Это отмечает далее Аксаков неоднократно: "А между тем Тютчев положительно пламенел любовью к России: как ни высокопарно кажется это выражение, но оно верно…" (12, с.305) и "Нет: любовь к России, вера в ее будущее, убеждение в ее верховном историческом призвании владели Тютчевым могущественно, упорно, безраздельно, с самых ранних лет и до последнего издыхания <…> Россия была для него высшим интересом жизни: к ней устремлялись его мысли на смертном одре…" (12, с.320).

Долгое время живя за границей, он часто вспоминает родину. Тютчев пишет из Мюнхена родителям: "Хотя я уже несколько лет не присутствовал на праздновании этого дня < Пасхи — Е.Ш.> в России, я никак не могу привыкнуть к тому, чтобы встретить его наступление без тоски по родине <…>" (9, с. 49). А вот строки из другого письма: "Хоть я и не привык жить в России, но думаю, что невозможно быть более привязанным к своей стране, нежели я, более постоянно озабоченным тем, что до нее относится. И я заранее радуюсь тому, что снова окажусь там" (9, с.77). Имея возможность сравнивать жизнь на Западе и в России, Тютчев отдает предпочтение родной стране: "Поистине Россия хорошая страна и хороший народ, но дабы говорить это с полным убеждением, следует знать заграницу так, как я ее знаю" (9, с. 97). Он не променял бы ее и на Францию: "Как могли вы подумать, любезнейшие папенька и маменька, чтобы я, как бы ни сложились обстоятельства, покинул Россию<…>. Будь я назначен послом в Париж, и то я поколебался бы принять это назначение" (9, с.99). Поэт постоянно задумывался над назначением России: "Что такое Россия? Каков смысл ее существования, ее исторический закон? Откуда явилась она? Куда стремится? Что выражает собою?.." (13, с.279).

Как и Тютчев, Ерофеев был неравнодушен к болям и горестям родной страны. Несмотря на свою тяжелую судьбу, непечатание, отсутствие средств к существованию, он не собирался ее покидать. Писатель признавался сестре Тамаре Гущиной: "Я никогда бы не уехал из своей страны навсегда". Особенно он любил место, с которым были связаны лучшие годы его жизни: детство, отрочество, юность (1941-1955) — Кольский полуостров, родной Кировск. В письмах к сестре он постоянно интересовался: как там у нас на Кольском? — и просил ее: "Пиши о себе и о Кольском <…>" (14, с.132), "Сообщай о Кольском" (14, с. 133), "Пиши о себе и о Кировске" (14, с.137).

В то же время Ерофеев не мог согласиться с политикой властей, считающих человека винтиком государственной машины, не принимал показухи и трескучих лозунгов. В поэме "Москва — Петушки" он сокрушается: "О, позорники! Превратили мою землю в самый дерьмовый ад — и слезы заставляют скрывать от людей, а смех выставлять напоказ!.. О, низкие сволочи! Не оставили людям ничего, кроме "скорби" и "страха", и после этого — и после этого смех у них публичен, а слеза под запретом!.. О, сказать бы сейчас такое, чтобы сжечь их всех, гадов, своим глаголом!" (с.106). Эти горькие слова были продиктованы любовью к России, желанием, чтобы человек мог свободно выражать свои чувства и мысли в родной стране. Ерофеевская фраза вызывает в памяти не менее горькую эпиграмму Тютчева, отразившую недовольство поэта российской жизнью:

"Куда сомнителен мне твой,
Святая Русь, прогресс житейский!
Была крестьянской ты избой —
Теперь ты сделалась лакейской" (с.202).

Тема родины в творчестве Тютчева и Ерофеева связана с темой революции. И оба писателя в отношении революции сходились во мнениях.

Ерофеев не симпатизировал революционерам, видел в революции кровь, жестокость, насилие над людьми. Он писал: "Я с самого начала говорил, что революция достигает чего-нибудь нужного, если совершается в сердцах, а не на стогнах" (с.89). Интересно сопоставить это выражение со словами Тютчева: "Да, весна — единственная революция на этом свете, достойная быть принятой всерьез, единственная, которая по крайней мере всегда имеет успех" (9, с.333). Ерофеев принимал только революционное самосовершенствование, а революция в общественной жизни его пугала. В поэме "Москва — Петушки" писатель пародирует ход Октябрьской революции, называет ее авантюрой "бесплодной, как смоковница" (с.89), иронизирует над героями Французской революции 1789 — 1799 годов.

Особенно не любил он Марата. Ерофеев восхищался Шарлоттой Корде, убившей Марата ножом, и считал ее героиней. На суде, приговорившем ее к смерти, она заявила: "<…> я убила одного человека, чтобы спасти сотни тысяч других; убила негодяя, свирепое дикое животное, чтобы спасти невинных и дать отдых моей родине" (15, с.463).

Современник Марата поэт Андре Шенье, погибший на эшафоте во время Французской революции, написал оду в честь Корде, в которой воспел ее деяние и заклеймил Марата:

"Так чудищем одним на этом грязном свете
Вдруг стало меньше вмиг" (16, с. 75).

В другом переводе строка Шенье о Марате звучит так: "Один ползучий гад издох в болотной тине" (17, с. 149).

Веничка в поэме так говорит об убийстве Марата: "Но, с другой стороны, ведь они <женщины — Е.Ш.> зарезали Марата перочинным ножиком, а Марат был неподкупен, и резать его не следовало. Это уже убивало всякую негу" (с.46). Герой поэмы допускает здесь две неточности. Прозвище "Неподкупный" носил не Марат, а Робеспьер, а нож, которым был убит Марат, был не перочинным, а столовым, "с черной ручкой, обыкновенных размеров" (18, с.334), а согласно другому источнику — "большой" (15, с.461). Эта комическая путаница принижает образ Марата, которого официальная советская пропаганда вознесла на пьедестал.

В таком же комическом контексте появляется в поэме и имя Робеспьера: "А после захода солнца — деревня Черкасово была провозглашена столицей, туда был доставлен пленный, и там же сымпровизировали съезд победителей. Все выступавшие были в лоскут пьяны, все мололи одно и то же: Максимилиан Робеспьер, Оливер Кромвель, Соня Перовская, Вера Засулич…" (с.89).

Диктатор Робеспьер пытался осчастливить народ с помощью насилия и террора. Смертную казнь в массовых масштабах он возводил в роль решающего средства нравственного воспитания людей. Лицемерный вождь отправлял на казнь не только противников, но и своих соратников, которым ранее клялся в любви до смерти. Это было хорошо известно Ерофееву. Как раз в год написания поэмы (1970) в серии "Пламенные революционеры" вышла книга Анатолия Гладилина "Евангелие от Робеспьера". Ерофеев был с ней знаком: название этого романа есть в его записной книжке (19, с.174). В записных книжках писателя есть и такое высказывание: "Болван Робеспьер, он почему-то и в атеизме усматривал аристократизм" (5, с.357).

Ерофееву были близки слова Генриха Гейне о революции, которые он занес в свою записную книжку: "Только дурные и пошлые натуры выигрывают от революции. Но удалась революция или потерпела поражение, люди с большим сердцем всегда будут ее жертвами" (20, с.335).

Твердым противником революции был Тютчев. В основе всех революционных теорий лежит богоборческое стремление переустроить мир. Революционеры, пытающиеся изменить мир, не верят, что зло коренится в глубине человеческой души, как следствие первородного грехопадения. Изменение внешних обстоятельств не приведет к созданию гармоничного мира, ибо зло, не уничтоженное в человеческой натуре, всегда найдет выход, приспособится к новым условиям и воспрепятствует воцарению всеобщей гармонии. Это хорошо понимал Тютчев. Вот что он писал: "Антихристианское настроение есть душа революции; это ее особенный отличительный характер. Те изменения, которым она последовательно подвергалась, те лозунги, которые она непременно усваивала, все даже ее насилия и преступления были второстепенны и случайны, но одно, что в ней не такового, это именно антихристианское настроение, ее вдохновляющее… Тот, кто этого не понимает, не более как слепец, присутствующий при зрелище, которое мир ему представляет" (21). Вера в Бога и революция нес овместимы. Тем более это верно для русских христиан. Тютчев подчеркивает это: "Русский народ — христианин не только в силу православия своих убеждений, но еще благодаря чему-то более задушевному, чем убеждения. Он — христианин в силу той способности к самоотвержению, которая составляет как бы основу его нравственной природы… Революция — прежде всего враг христианства!" (4, с.218-219). Это, характерное для Тютчева мнение, отмечает и брат его жены Карл фон Пфеффель: "В 1848 г., через несколько лет после своего возвращения на родину, он < Тютчев — Е.Ш.> сразу же понял, в чем заключается смысл всеобщего крушения, последовавшего за падением Луи Филиппа. Революция была враждебна не только королям и установившемуся образу правления: тогда, как и теперь, она покушается на самого Бога, а без Бога общество человеческое существовать не может" (22, с.36).

Говоря о франко-прусской войне 1870 года, Тютчев понимал, что Франция обречена, и ее будущее связывал с тем, удастся ли ей "порвать с пагубными принципами Революции, стать снова христианской и монархической? Если нет, то закат ее будет окончательным и бесповоротным" (22, с. 37). Тютчев являлся сторонником монархии и не мыслил другой формы правления для России. И.С. Аксаков писал по этому поводу: "Самодержавие же признавалось им < Тютчевым — Е.Ш.> тою национальною формой правления, вне которой Россия покуда не может измыслить никакой другой, не сойдя с национальной исторической формы, без окончательного, гибельного разрыва общества с народом" (22, с. 56-57). Более того, поэт считал, что "всякие попытки к политическим выступлениям в России равносильны стараниям высекать огонь из куска мыла" (23, с.189).

Тютчев писал, в основном, о своих впечатлениях от революционных событий 1848 года, современником которых он был. Что касается Французской революции 1789 года, то в трактате "Россия и Запад" он высказался о ней так: "Революция 1789 года представляла собой разложение Запада. Она уничтожила автономию Запада. Революция уничтожила на Западе Власть внутреннюю, местную и вследствие этого подчинила ее Власти чужеземной, внешней" (24, с. 225). Тютчев страшился "французской заразы", "Марсельеза" звучала для него как реквием тому миру, в котором он был рожден, чья кровь текла в его жилах" (25, с.17). Не поддержал он и восстания декабристов.

Разумеется, подобные воззрения Тютчева перестали афишироваться после Октябрьской революции в России. О них говорилось вскользь и мельком. Его статья "Россия и Революция", которая должна была стать восьмой главой незавершенного трактата "Россия и Запад", в советское время не публиковалась и большинству любителей Тютчева была недоступна. Зато печатались стихи, в которых в аллегорической форме высказывались взгляды Тютчева на революцию. Думающий читатель, умеющий читать между строк, мог провести необходимые параллели. Возьмем, например, стихотворение "Море и утес" (1848). Казалось бы в нем говорится о природных явлениях. Могучий утес выдерживает натиск злобных волн. Он неподвижен и неизменен, и волны разбиваются о его спокойствие. Стихло волнение моря, а утес стоит по-прежнему на месте, величаво и надменно взирая на только что утихшую стихию. Но стихотворение это явилось откликом Тютчева на революционные события 1848 года в Европе. Утес здесь символизирует Россию, о которую разбиваются морские волны европейс кой революции. Тютчев верил, что православная Россия будет той преградой, которая станет на пути европейского хаоса. Несовместимы не только революция и христианство, но и революция и Россия. Поэт приходит к выводу, что есть "две силы в современном мире — Россия и революция, и одной из них не жить" (4, с.218; см. также 26, с.207-208). И момент их столкновения уже близок: "Не сегодня-завтра они вступят в единоборство, и "вся политическая и религиозная будущность человечества" находится в зависимости от исхода этого поединка" (27, с.127). Поэтому не удивительно, что Тютчев, будучи цензором, причем довольно либеральным, запретил издание в России "Манифеста коммунистической партии" К. Маркса и Ф. Энгельса, в котором были призывы к насильственному свержению власти (28, с.432).

Сближает писателей и интерес к политике. Тютчев был профессиональным дипломатом, автором политических статей и стихотворений. Можно даже сказать, он жил политикой. Эрнестина Тютчева писала брату Карлу Пфеффелю в 1850 году: "Вчера вечером муж продиктовал мне несколько строк на злободневные политические темы. Он находился в таком нервном возбуждении, что не в состоянии был писать сам <…>" (22, с.248). Вплоть до конца своей жизни Тютчев интересовался политическими событиями: "На смертном одре он острил и требовал политических новостей. Уже после того, как священник прочитал над ним отходную, он еще раскрыл глаза и спросил: "Какие получены подробности о взятии Хивы?" (29, с.14).

Ерофеева литература привлекала больше, чем политика. Тем не менее в "Москве — Петушках" он называет многих политических деятелей: Шарля де Голля, Жоржа Помпиду, Гарольда Вильсона. Владислава Гомулку, Юзефа Циранкевича. Александра Дубчека, генералов Сухарто и Франко и других, а герой поэмы рассуждает о политике НАТО и США. Встречаются записи о политических событиях и в записных книжках писателя. Во времена перестройки интерес Ерофеева к политике усилился: он постоянно слушал новости радиостанции "Свобода", не пропускал телепередач со Съезда народных депутатов. За полгода до смерти он продолжал вести ежедневные записи: 22 декабря 1989 г.: "Весь день живу в Бухаресте и Бухарестом. К веч<еру> снова 0° на дворе, но мне важнее: изловят этого <…> Чаушеску или не изловят. Попеременно включаем и наше и басурман<ское> радио и телевид<ение>. Гулять почти некогда" (30, с.186). 4 января 1990 г.: "В ночь с 3 на 4 янв., наконец, сдался сидевший в резиденции папского нунция в Панаме генерал Норьега" (30, с.187). 15 март а 1990 г. (менее чем за 2 месяца до смерти): "Сообщают, наконец, рез<ульта>ты ночного голосования: Миша <Горбачев> стал президентом<…>" (30, с.198).

У Тютчева и Ерофеева совпадал и интерес к некоторым личностям, например, к Блезу Паскалю. Оба ценили книгу Паскаля "Мысли". Тютчев подарил дочери Марии к Рождеству 1860 года две книги Паскаля "Мысли" и "Письма к провинциалу". Карл фон Пфеффель приводит в одном из писем слова Тютчева: "Необходимо верить в то, во что верил святой Павел, а после него Паскаль, склонять колена перед Безумием креста или же все отрицать" (22, с.37). Большой любитель и исследователь творчества Тютчева физик Борис Козырев отмечал: "Я перечитал еще раз "Рensees" < "Мысли" — Е.Ш.> и увидел в них, с одной стороны, очень много антитютчевского, включая, например, известную ненависть Паскаля к поэзии, а также полную обездушенность у него природы, с другой же стороны, — ряд мотивов, несомненно вошедших в число источников тютчевской поэзии. Достаточно напомнить, например, обнаруженную Грэггом параллель между "Сном на море" и некоторыми местами из "Мыслей" Паскаля. Двойственность отношения Тютчева к французскому мыслителю кажется мне понят ной: как картезианец последний должен был отталкивать нашего поэта; как моралист и теолог исключительной смелости — привлекать" (24, с.87).

Близок был Тютчеву паскалевский образ человека как мыслящего тростника. В стихотворении "Певучесть есть в морских волнах…" поэт пишет:
"Откуда, как разлад возник?
И отчего же в общем хоре
Душа не то поет, что море,
И ропщет мыслящий тростник?" (с.220).

Тот же образ использует и Ерофеев в "Москве — Петушках": "Мгновения два или три он < ревизор Семеныч — Е.Ш.> еще постоял, колеблясь, как мыслящий тростник. А потом уже рухнул под ноги выходящей публике <…>" (с.87).

Сейчас, видимо, невозможно установить, откуда Ерофеев позаимствовал образ "мыслящего тростника": у Паскаля или Тютчева. Скорее всего, у них обоих. Но стихотворение Тютчева было Ерофееву хорошо знакомо, и он пытался спорить с поэтом: "И опять Тютчев. Иисус, если б ходил вокруг озера какого угодно, рыбарей-дураков, может быть, и увидел бы, а вот мусикийского шороха в прибрежных камышах… и т.д." (31, с.164). Ерофеев видел в этих строках недостоверность изображаемых событий.

Писатель хорошо знал не только книгу Паскаля "Мысли", но и изучал его биографию. В записных книжках Ерофеева есть такие фразы: "На 33-м году жизни Блез Паскаль удалился от мира в янсенистскую общину Пор-Ромя <Пор-Руаяль-де-Шан — Е.Ш.>" (19, с.167) и "Граф Толстой о книге Паскаля: "он показ<ывает> людям, что люди без религии — или животные или сумасшедшие, тыкает их носом в их научность, безобразие и безумие…" (19, с.167).

Оба писателя использовали образ сфинкса. В древнегреческих мифах сфинкс задавала людям загадку, и те, кто не мог ее решить, гибли от ее страшных лап. В известном четверостишии Тютчев говорит о напрасной попытке человека разгадать тайну природы:

"Природа — сфинкс. И тем она верней
Своим искусом губит человека,
Что, может статься, никакой от века
Загадки нет и не было у ней" (с.248).

В стихотворении "Наполеон III" поэт сравнивает его со сфинксом, разгаданным "пошлою толпой" (с.271). Сфинксом Тютчев называет Наполеона и в письме к дочери Екатерине (9, с.308).

В главе "105-й километр — Покров" поэмы "Москва — Петушки" Сфинкс задает Веничке загадки, которые тот не может решить и, следовательно, должен погибнуть. Эта сцена предвещает близкую гибель героя.

Комментатор ерофеевской поэмы Эдуард Власов выделяет те строки произведения, в которых, по его мнению, ощущается влияние Тютчева. Он отмечает использование общих слов обоими писателями, таких как, "нега" (с.275), "луговина" (с.493), "очарованье" (с.518) и других. Например, выражение Ерофеева: "<…> а на перроне рыжие ресницы, опущенные ниц <…>" (с.38) он выводит целиком из стихотворения Тютчева "Люблю глаза твои, мой друг…" (с.240):

"Но есть сильней очарованья:
Глаза, потупленные ниц
В минуты страстного лобзанья,
И сквозь опущенных ресниц
Угрюмый, тусклый огнь желанья" (с.138).

Думается, это верно лишь отчасти. В записной книжке Ерофеева 1973 года имеется цитата неизвестного автора: "Девушка проходила по жизни, собирая цветы, опустив ресницы" (19, с.171). И не важно, что эта запись была внесена через три года после написания поэмы, ибо похожая фраза Ерофееву была, несомненно, знакома. Подобные выражения можно встретить у многих авторов. Например, у Н.В. Гоголя в "Майской ночи, или Утопленнице": "Длинные ресницы ее были полуопущены на глаза" (32, с.110). Тем более, что творчество Гоголя Ерофеев хорошо знал и считал его одним из своих учителей.

Сквозь всю поэму Ерофеева проходит тема одиночества человека в обществе, в мире: "И ты говоришь после этого, что ты одинок и не понят? <…> Пришел ко мне Юрий Петрович, пришла Нина Васильевна, принесли мне бутылку столичной и банку овощных голубцов, — и таким одиноким, таким невозможно одиноким показался я сам себе от этих голубцов, от этой столичной — что, не желая плакать, заплакал <…>. Значит ли это, что за десять лет я стал менее одиноким? Нет, не значит" (с.48). Веничка пытается бороться со своим одиночеством: "Человек не должен быть одинок" — таково мое мнение. Человек должен отдавать себя людям, даже если его и брать не хотят. А если он все-таки одинок, он должен пройти по вагонам. Он должен найти людей и сказать им: "Вот. Я одинок. Я отдаю себя вам без остатка <…>" (с.104-105).

Тема одиночества близка и Тютчеву. В стихотворениях "Одиночество" <из Ламартина>, "Сижу задумчив и один…", "Сегодня, друг, пятнадцать лет минуло…", "Брат, столько лет сопутствовавший мне…", "Есть и в моем страдальческом застое…" и других, поэт размышляет о быстром беге времени, о горестных потерях, которые пришлось ему пережить, скорбной жизни скитальца на чужбине. Но все удары судьбы он выдерживает покорно, ибо так угодно Богу:

"И вот уж год, без жалоб, без упреку,
Утратив всё, приветствую судьбу…" (с.221).

Он просит Бога оставить ему хотя бы "муку вспоминанья", а также возможность "страдать, молиться, верить и любить" (с.218).

Ерофеев находил у Тютчева стихи, созвучные своим мыслям, своим поискам смысла жизни, предназначения человека, которые получали отклик в его душе и которые он пытался разрешить в поэме "Москва — Петушки". Среди таких стихов были, например, "Вопросы" (Из Гейне):

"Скажите мне, что значит человек?
Откуда он, куда идет,
И кто живет над звездным сводом?" (с.75)
или "Над этой темною толпой…":
"Растленье душ и пустота,
Что гложет ум и в сердце ноет, —
Кто их излечит, кто прикроет?..
Ты, риза чистая Христа…" (с.195).

Душа человека, безразличие людей к своей душе, растление душ и надежда на их спасение — важнейшая тема творчества Тютчева и Ерофеева. Последний писал в поэме "Москва — Петушки", что душа человека всегда должна быть открыта для других, выступал против равнодушия, презирал расчетливых, всегда правых людей: "Но есть ли там весы или нет — все равно — на тех весах вздох и слеза перевесят расчет и умысел. Я это знаю тверже, чем вы что-нибудь знаете. Я много прожил, много перепил и продумал — и знаю, что говорю. Все ваши путеводные звезды катятся к закату, а если и не катятся, то едва мерцают. Я не знаю вас, люди, я вас плохо знаю, я редко на вас обращал внимание, но мне есть дело до вас: меня занимает, в чем теперь ваша душа, чтобы знать наверняка, вновь ли возгорается звезда Вифлеема или вновь начинает меркнуть, а это самое главное. Потому что все остальные катятся к закату, а если и не катятся, то едва мерцают, а если даже и сияют, то не стоят и двух плевков.

Есть там весы, нет там весов — там мы, легковесные, перевесим и одолеем. Я прочнее в это верю, чем вы во что-нибудь верите. Верю, и знаю, и свидетельствую миру" (с.114).

Наиболее часто встречаются у Тютчева и Ерофеева слова: Бог, душа, слезы, любовь, сон, ночь, звезды, одиночество… Это ключевые слова в их творчестве. Влияние Тютчева на творчество Ерофеева часто проявлялось не напрямую, а опосредованно. И, разумеется, оно не ограничивается приведенными здесь фактами. Дальнейшая разработка этой темы позволит подчеркнуть преемственность русской литературы ХХ века и поможет глубже уяснить суть ерофеевской поэмы.

Список литературы

1. Ерофеев Вен. Кольский: Лето 1976 / Публ. Вен. Ерофеева-мл. // Комментарии. — 2001. — № 21. — с.232-261.

2. Тютчев Ф.И. Полное собрание стихотворений. — Л.: Сов. писатель, 1987.— 448 с. — (Библиотека поэта. Большая серия). Далее ссылки на это издание с указанием страниц даются в тексте.

3. Зайцев Б.К. Тютчев. Жизнь и судьба: (К 75-летию кончины) // Зайцев Б.К. Собр. соч. Т.9. Дни. — М.: Рус. книга, 2000. — с. 256-269.

4. Казин А.Л. Историософия Тютчева // Христианство и русская литература. Сб. 2 /Отв. ред. В.А.Котельников. — СПб.: Наука, 1996. — с. 216-219.

5. Ерофеев В.В. Записки психопата. — М.: ВАГРИУС, 2000. — 444 с.

6. Тосунян И. Венедикт Ерофеев: "…Я дебелогвардеец" // Лит. газ. — 1993. — № 46. — 17 нояб. — с. 6.

7. Венедикт Ерофеев, 26 октября 1938 года — 11 мая 1990 года // Театр. — 1991. — № 9. — с.74-122.

8. Ерофеев В.В. Москва — Петушки; Власов Э. Бессмертная поэма Венедикта Ерофеева "Москва — Петушки". — М.: ВАГРИУС, 2000. — 576 с. Далее ссылки на это издание с указанием страниц даются в тексте.

9. Тютчев Ф.И. Сочинения: В 2 тт. Том 2. Письма. — М.: Худож. лит., 1984. — 448 с.

10. Лотман Ю.М. Поэтический мир Тютчева // Лотман Ю.М. О поэтах и поэзии. — СПб.: Искусство — СПБ, 1996. — с.565-594.

11. Соловьев В.С. Поэзия Ф.И. Тютчева // Соловьев В.С. Литературная критика. — М.: Современник, 1990. — с.105-121.

12. Аксаков И.С. Федор Иванович Тютчев // Аксаков К.С., Аксаков И.С. Л итературная критика. — М.: Современник, 1981. — с.285-354.

13. Кожинов В.В. Тютчев. — М.: Мол. гвардия, 1988. — 496с. — (Жизнь замечат. людей).

14. Ерофеев В.В. Письма к сестре // Театр. — 1992. — № 9. — с. 122-144.

15. Карлейль Т. Французская революция. История / Пер. с англ. Ю.В. Дубровина, Е.А.Мельниковой. — М.: Мысль, 1991. — 576с.

16. Шенье А. Шарлотте Корде, казненной 18 июля 1793 года / Пер. с фр. С. Стратановского // Звезда. — 1999. — № 6. — с.74-76.

17. Шенье А. Марианне-Шарлотте Корде / Пер. с фр. Е. Гречаной // Шенье А. Сочинения. 1819. — М.: Наука, 1995. — с.147-149 — (Лит. памятники).

18. Манфред А.З. Марат. — М.: Мол. гвардия, 1962. — 352с. — (Жизнь замечат. людей).

19. Ерофеев Вен. Из записных книжек // Знамя. — 1995. — № 8. — с.166-177.

20. Ерофеев В.В. Оставьте мою душу в покое: (Почти все). — М.: Х.Г.С., 1995. — 408с.

21. Дунаев М. Безумие богоборцев // Труд. — 2001. — 5 дек. — с.1.

22. Литературное наследство. Т.97. Федор Иванович Тютчев. Кн. 2. — М.: Наука, 1989. — 710с.

23. Курганов Е. Тютчев — мыслитель // Звезда. — 1999. — № 6. — с.188-201.

24. Литературное наследство. Т.97. Федор Иванович Тютчев. Кн. 1. — М.: Наука, 1988. — 588с.

25. Горелов А.Е. Вещая душа. Ф. Тютчев // Горелов А.Е. Три судьбы. — Л.: Сов. писатель, 1980. — с.9-172.

26. Гиппиус В.В. Ф.И. Тютчев // Гиппиус В.В. От Пушкина до Блока. — М.— Л.: Наука, 1966. — с.201-225.

27. Пигарев К.В. Ф.И. Тютчев и его время. — М.: Современник, 1978. — 334с.

28. Озеров Л. Читая Тютчева // Тютчев Ф.И. "О вещая душа моя!..". — М.: Школа-Пресс, 1995. — с.413-476.

29. Бухштаб Б.Я. Ф.И. Тютчев // Тютчев Ф.И. Полное собрание стихотворений. — Л.: Сов. писатель, 1957. — с.5-52 — (Библиотека поэта. Большая серия).

30. Ерофеев Вен. Последний дневник (октябрь 1989 г. — март 1990 г.) // Новое лит. обозрение. — 1996. — № 18. — с.161-198.

31. Ерофеев В.В. Бесполезное ископаемое: Из записных книжек. — М.: ВАГРИУС, 2001. — 176с.

32. Гоголь Н.В. Собр. худож. произведений: В 5тт. Т.1. Вечера на хуторе близ Диканьки. — М.: Изд-во АН СССР, 1960. — 376с.



Автор: Предположительно Евгений Шталь

Источник: Хибинский литературный музей Венедикта Ерофеева
© POL, Chemberlen 2005-2006
дизайн: Vokh
Написать письмо
Вы можете помочь